72 meters
строки в нашей памяти.
Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

72 meters > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Сегодня — вторник, 18 сентября 2018 г.
Здесь... Blаck Bird 09:10:48
Владимир Высоцкий

Здесь лапы у елей дрожат на весу,
Здесь птицы щебечут тревожно.
Живешь в заколдованном диком лесу,
Откуда уйти невозможно.
Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,
Пусть дождем опадают сирени,
Все равно я отсюда тебя заберу
Во дворец, где играют свирели.

Твой мир колдунами на тысячи лет
Укрыт от меня и от света.
И думешь ты, что прекраснее нет,
Чем лес заколдованный этот.
Пусть на листьях не будет росы поутру,
Пусть луна с небом пасмурным в ссоре,
Все равно я отсюда тебя заберу
В светлый терем с балконом на море.

В какой день недели, в котором часу
Ты выйдешь ко мне осторожно?..
Когда я тебя на руках унесу
Туда, где найти невозможно?..

Украду, если кража тебе по душе, -
Зря ли я столько сил разбазарил?
Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
Если терем с дворцом кто-то занял!


Hildur Gunadttir - Leyfu Ljsinu

­­ ­­


Музыка Hildur Gunadttir - Leyfu Ljsinu
Категории: Стихи
А дальше что...конец? RABBIT FROM HELL. 01:07:16
Мне интересно узнать предел своего тела. Когда оно устанет так сильно от тех нагрузок, которые я взваливаю на него, что перестанет меня слушаться.
показать комментарии (1)
Вчера — понедельник, 17 сентября 2018 г.
Eyes on me Салат lLesI Цезаревич 22:31:47
И вновь ощущаю это щемящее чувство, когда много свободного времени... А куда себя деть не знаю.
Она идет. Великая Спячка. Сердце, разум, тело - все почти уснуло. Эти последние теплые дни уже пронизаны холодным ветром и они не смогут меня обмануть. Чувства трепещут, бьются в сереющем организме как птички в клетке, но все тщетно. Обычно в этот период они отключаются самыми последними, доставляю массу неудобств.
Ну, хватит.
Особенно на контрасте с теплой заграницей, откуда я только приехал, в этом году это все чувствуется еще хуже. Блинское чувство де-жа-вю преследует на каждой улице... хочется валить или проспать все это.
Вот и вторая тату подоспела (а я что говорил).
Стало больше прогулок с самим собой. Это полезно.
Позавчера — воскресенье, 16 сентября 2018 г.
Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу, В этот час уходят... panda21 12:51:43
Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу,
В этот час уходят ангелы поклоняться Богу.
Духи злые, нелюдимые, по земле блуждая,
Отвращают очи праведных от преддверья рая.

У окна одна сидела я, голову понуря
С неба тяжким зноем парило. Приближалась буря
В красной дымке солнце плавало огненной луною
Он — нежданный, он — негаданный тихо встал за мною.

Он шепнул мне: «Полдень близится, выйдем на дорогу,
В этот час уходят ангелы поклоняться Богу
В этот час мы, духи вольные, по земле блуждаем,
Потешаемся над истиной и над светлым раем.

Полосой ложится серою скучная дорога,
Но по ней чудес несказанных покажу я много».
И повел меня неведомый по дороге в поле.
Я пошла за ним, покорная сатанинской воле.

Заклубилась пыль, что облако, на большой дороге.
Тяжело людей окованных бьют о землю ноги.
Без конца змеится-тянется пленных вереница,
Все угрюмые, все зверские, все тупые лица.

Ждут их храма карфагенского мрачные чертоги,
Ждут жрецы неумолимые, лютые как боги.
Пляски жриц, их беснования, сладость их напева
И колосса раскаленного пламенное чрево.

«Хочешь быть, — шепнул неведомый, — жрицею Ваала,
Славить идола гудением арфы и кимвала,
Возжигать ему курения, смирну с киннамоном,
Услаждаться теплой кровию и предсмертным стоном?»

«Прочь, исчадья, прочь, хулители!, — я сказала строго, —
Предаюсь я милосердию всеблагого Бога».
Вмиг исчезло наваждение. Только черной тучей
Закружился вещих воронов легион летучий.

Бойтесь, бойтесь в час полуденный выйти на дорогу,
В этот час уходят ангелы поклоняться Богу,
В этот час бесовским воинствам власть дана такая,
Что трепещут души праведных у преддверья рая
четверг, 13 сентября 2018 г.
Пока так Лицом к ветру 21:59:41
"Слова - это одиночество"
_____

Неотступающая готовность заплакать
чтобы стоя у травы на микро секунду сорваться, глаза в глаза и я собираюсь с духом, и я испытываю такую слабость просто подойти и признаться:
-Извини, но я не могу
или
-у меня сдают нервы
или
-Мне сложно так долго держать себя в руках
или
-Сложно без ...

Но я собираюсь с духом
И я продолжаю смеяться, шутить и дурачиться. И жить так, как должна жить Алена, которой я себя больше не чувствую

Может мне все же пойти к врачу

Я стараюсь
Но Господи помоги мне, потому что у меня не выходит

Выходит быть забавной и милой, выходит говорить, нарушая обет молчания, выходит не обижать и не обижаться
Выходит быть какой-то с виду неуязвимой, пусть в шутку немножко злой

А так мучает
И что именно мучает
Чувство неполноценности.
Если мне рисовать себя, то выйдет так:
­­

Я ощущаю себя контуром
А что внутри, что снаружи - это просто пространство
____________

И мне нравится то, какой я могла бы быть
Но я не такая
Я контур, очерчивающий случайность
Случайность
Так внутренне видится и чувствуется

И сколько ни повторяй: я не сдамся, мое присутствие здесь фундаментально
А навязчиво:
вдруг
ничего
из
меня
не
выйдет

И это так громко, что оглушает.

Когда меня хвалят, кажется - врут
Когда не хвалят - смиренно принимаем на грудь ещё один повод саморазочароваться

Я не хочу здесь больше ни чьих имён, но суть в том, что другие люди лишь угнетают. Вынужденность радоваться жизни)))))))
Хвалить. Утешать. Слушать. Заботиться. А дома загибаться. И хранить это, как великую блять тайну.
Ведь разговоры пусты.
И люди равнодушны.
И на самом деле я просто поставлю кого-то в неловкую ситуацию, потому что ну нет таких слов, которые я бы
Которые мне могли бы сказать искренне
На то, что я хотела бы услышать, искренности не хватит
Предательство... MiroslavaLi 09:46:17
Влюбляешься в человека, доверяешь ему, стараешься потакать его прихотям, пытаешься найти возможность быть с ним рядом... А потом всё ломается со скоростью света. Ты разбит, сломлен, потерян... Чувствуешь себя брошенным котёнком и нахер никому не нужным.
Любить вредно, а если влюбился, то не смей доверять человеку... Люди двулики... И это причиняет ещё большую боль....
среда, 12 сентября 2018 г.
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты
Лист, запутавшийся в своих мыслях Isuma Nagasaki 00:16:15
В последнее длительное время захожу в своей голове в те области, в которые не стоит, не потому что они неприятные, а потому что из них нет выхода, если туда прийти теми путями и мыслями, которыми дохожу я. То есть, в целом слова "зачем общаются люди", "зачем смеяться", "зачем любить, если это химия" звучат весьма глупо, тупо даже, на это легко найти ответ, если прочитать их просто так, только вот если дойти до них некоторыми мыслями, выйти из этих вопросов нереально. Иногда реально сложно взаимодействовать с миром вокруг, потому что не понимаешь зачем.
Я начал сильно разделять сознание человека и его потребности в реальной жизни, все потребности, связанные с физической оболочкой. То есть меня не угнетает потребность человека в самосовершенствован­ии, самореализации, желание достичь какого-то определенного конца в делах, желание просвещения, альтруистические помыслы помощь всему сущему в ближайшем доступе. Эти потребности и желания, которые, скажем, являются "высшими" - не напрягают, кажутся достоянием каждого "сознания" и нормой. А вот все остальное: потребность в общении, в любви, да даже в еде и сне, у меня лично вызывает какую-то колоссальную неприязнь. Я правда перестал понимать, зачем это все. Возможно почему, потому что мне очень сильно хочется контролировать все в своей жизни. Почему это? Для избежания многих неприятных ситуаций, так как без контроля своих чувств и потребностей я пытаюсь назвать себя "наивным", что значит в некотором будущем я возможно могу повторить те же ошибки, что и делал до этого. То есть этим способом пытаюсь избежать всевозможных ошибок, но таки это не получается...
На самом деле это не полноценная запись, просто пытаюсь выстроить логические связи между своими же поступками, многое в последовательности пропускаю.
A draft

Ладно, пускай.
Из новостей - эти тупики реально начинают периодически сводить с ума. Если смотреть чуть-чуть более в общем, заметно, что психика очень сильно пострадала после перепетий в семье и злоупотребления кофе, таблетками, алкоголем и т.д. Нельзя все это состояние списывать на предыдущие действия, так как логичность связей между мыслями не теряется, но все равно заметно, что более незначительные вещи начали полностью изменять мое мироощущение, следовательно, таки, психика человека и правда может разрушаться под постоянным давлением.
Как эксперимент.
Мне правда интересно, смогу ли я вернуться к +- нормальному состоянию после некоторого отдыха. Но месяц в университете показал, что просто некоторого времени относительно спокойной обстановки не хватит, чтобы полностью восстановить стабильность психического состояния, если она была в некоторой степени потеряна.
Как окончание эксперимента.
Мне больше не хочется проверять границу вменяемости и свою психологическую прочность, так как до некоторого (возможно самого первого из нескольких) края я дошел. Все эксперименты прекрасны, если только ущерб от них не настолько велик, что не в состоянии проанализировать опыт. Раз появилось такое ощущение, что еще немного и все, конец, нет пути обратно, значит, стоит закругляться. Значит я больше не хочу проверять, в какой момент я сломаюсь. И да, это крайне неприятное состояние, когда стоишь на этой первой границе между вменяемостью и полноценной невменяемостью. Неприятное особенно в том смысле, что твое "я" никуда не теряется, просто чем ближе к краю, тем затяжнее состояния "реально очень плохо", тем сложнее свои состояния эти контролировать, тем сложнее возвращаться к более стабильным моделям мысли. Если до этого казалось, что на границе ты уже должен терять свое сознательное и восприимчивое к миру "я", то оказалось совсем не так. Это "я" остается, видимо, всегда. Даже когда переступишь, оно будет существовать. А что еще печальнее для тех, кто за границей, это "я" постоянно будет осозновать, что что-то не так, и никогда не понимать полностью, что же именно. Так что нет, путь туда - не самая лучшая вещь. Может быть оно мне кажется все еще крайне интересным, но по крайней мере сейчас я понимаю, что цена этого путешествия слишком высока, а путь обратно не выложен ковровой дорожкой, так что очень хочется отойти подальше от этой двери и больше к ней не возвращаться.

Примерно такие наброски мыслей. Додумать - потом.

Музыка Tove Lo - True Disaster
вторник, 11 сентября 2018 г.
Я вижу конец. Совершенство всей жизни, что когда-либо возникала. Моя глубокая боль. tDjjjj.с Dx ...... воимя mycrescent iiii 21:11:01
­­



Я снова смогла попасть в другую вселенную. Но на этот раз всё было совсем не как обычно.
На этот раз всё, что было - точное лицо всех вместе взятых миров. Прямое и гладкое. Думаю, разве что почти.

Всё это время, всё что было внутри меня, когда я искала очередную реальность, было в отдельной.

Я встретила там её, одну из воплощений братика из других миров, в которых я была, ту, что была не мной, но чьи ощущения были доступны моему прямому восприятию, как мои. Но на этот раз она была совсем другой. В этой вселенной я ещё не бывала и в своём теле. Но ни одно моё другое тело не заставляло меня ощущать подобного.
На этот раз, кроме себя, я была и ею, и со стороны чужим наблюдателем, и самим центром, вокруг которого я же та и кружилась.

Начинается всегда всё одинаково теперь. Старший братик - единственное, что есть у меня, единственное, что мне так дорого. Но, в этот раз, он был особенно холоден. Мы были уверены, что я не нужна ему. А она любила меня и, всегда стараясь быть рядом, видела это. И испытывала боль даже большую, чем, если рассматривать из определённой точки, я. Ведь она не только была заранее отвергнута, она не могла даже воображать, всё было лишь как есть, она только продолжала быть со мной и мечтала осчастливить меня, постоянно мучившуюся. И однажды она зачем-то решила "порадовать меня" и, будто в шутку, "закосплеила" его, когда мне было совсем плохо, надеясь поднять мне настроение. Тогда я не спала уже несколько дней. Но когда я положила голову на плечо столь похожее на то единственное, когда почувствовала, как наши волосы путаются между собой... я заснула. Хоть и в слезах, но, после долгого отсутствия сна начинает мерещиться всякое, и тогда я была в ужасном состоянии настолько, да, настолько, хоть и думаю сейчас, что я скорее не приняла за и не поверила, а лишь воспользовалась моментом, вообразила, и, видимо, слишком расслабилась, сон наконец смог поймать меня.

Её очень задело, или, может, в то же время и тронуло это.
Она наблюдала со стороны все мои попытки убить себя. Она видела меня, без сознания от боли, лежащую на окровавленном полу, усыпанном розами, с неизвестно где разысканным ружьём, валяющимся рядом, промазавшую мимо головы прямо в ногу.
Она видела, как я смотрела вниз. Она видела, как я смотрела вверх. Она наблюдала, как моя стена постепенно покрывалась его портретами в моём исполнении, которые с каждым новым становились всё красивее, а давались всё тяжелее и болезненнее. Она слышала мои мелодии и слова.
Она видела, как я нарочно нарывалась на избиения. Она видела синяки, которые оставались у меня после того, как я сама избивала себя. Она видела шрамы, которыми покрывалось моё тело.
И лишь она меня защищала.
Она мечтала лишь о том, чтобы мой любимый братик провалился глубоко сквозь землю и никогда больше не появился. Она хотела, чтобы я жила.
Она тоже натерпелась.
Она часто заставала меня в предобморочном состоянии, еле дышащую от истощения, пытающуюся из последних сил открыть заплаканные до воспаления глаза. И она знала, что моего обожаемого братика в такие моменты никогда не было рядом.

После того случая она подстриглась под его длину и перекрасилась в его натуральный цвет.
Променяла свою личность на мнимое моё спокойствие. Но она лишь добровольно покинула себя, и с того момента стала изо всех сил пытаться стать похожей на него. Она думала, я буду счастлива. Она хотела, чтобы я переключилась на неё и забыла. Я разве говорила, что она отличалась умом? Но даже если бы это было так, разве я говорила, что в нашем состоянии нам возможно было рассуждать здраво.

Обе мы стали жертвами своей нездоровой фантазии.

"Забудь! Пожалуйста, давай будем жить и радоваться! Пожалуйста, забудь! Зачем? Зачем всё это? Забудь! Пожалуйста, забудь! Давай будем жить..."- умоляла она. "Никогда ты не будешь спасена!"- кричала, порой, она.

"На что ты надеешься?"

Я тоже думала, что не на что надеяться. Но я хотела большего. Иными словами, я уже была не способна существовать без этого помешательства.

Но когда она выпила первую таблетку это перешло все границы в моих глазах. Мне никогда не нравилась эта её идея, но я просто надеялась, что так ей будет спокойнее и она перестанет беспокоить меня, будет думать, что мне хорошо. Я так же и не говорила о том, что мне кто-то был нужен и важен, кроме братика.

Мне не интересны другие люди, считая меня же. Мне не интересно больше ничего. Я ничего больше не хочу знать. Ведь даже то, что я знаю, я знаю с трудом.

Она перешла все границы. Как она могла вообще подумать, что кто-то может быть хотя бы немного так же хорош, как он? Есть только Он. Больше никого! Тогда-то я и не выдержала. Она пыталась "вразумить" меня. Она говорила, что просто хочет радовать меня. Она почти кричала, чуть не плача, о том, что я так и умру, упав в очередной обморок в сугроб одной особенно красивой холодной зимой.

Я не могу описать всего так, как оно было на самом деле. Я не могу передать ту Его красоту, и ту боль, с которой жила я. Невыносимость её. Ужасную муку. Даже не от того, что нет ответов внимания, а больше от ненависти к своей низости и ничтожности чувств, которые могла испытывать. Ненависть к своему мерзкому существу, что не может никак достаточно возвысить своё Обожание. Ненависть к тому узкому кругу способностей, что был, который не мог позволить должным образом одарить, обожествить, спасти, вечно воспевать.

Через какое-то время случилось то, что я уже видела и в других мирах, но лишь по-настоящему произошло здесь.

Тогда я подожгла себя внутри одинокого заброшенного сарая в лесу.

Я помню, что я ощущала, будучи в её теле, когда ей сообщили такую новость обо мне. Я чувствовала, как горячая слеза, полная ненависти и страха, стекала по знакомой щеке. Я помню все те мысли, количеством и разнообразием сравнимые со снежинками в метель.

Но братик пришёл проведать меня в больницу после этого случая, хотя и не знал, что со мной произошло на самом деле и от чего.

"Легко отделалась,"- говорили все, выдыхая после взгляда на моё почти нетронутое огнём тело.
А в это время, глубоко внутри, меня разрывало на части. Как так вышло?!?!? Почему?!?!?!??!!! Почему я просто не могу убить себя???!!! Почему обязательно кто-то оказывается рядом или что-то идёт не так???!!! Не могу! Я больше не могу так! Она променяла себя на мою "радость" из-за меня!! А братик так и не знает ни о чём, и не узнает даже сейчас!! От меня только проблемы! Я не имею права даже следить за Ним!
Он слишком хорош, чтобы я смотрела на Него.

И, пока Он идёт домой, не подозревая, что кто-то знает о Его визите ко мне, где-то вдалеке на заброшенной свалке в костёр летят все футболки и картинки, все значки и пластинки с музыкой, все книги и... обрезки светлых волос.
"Теперь можно снова начать курить и перестать притворяться."
Никто не сможет заменить. Никто не сможет хотя бы на сколько-нибудь приблизиться. И почему тебе потребовалось так много времени, чтобы понять это?


Проходит некоторое время. Меня выписывают. Моё душевное состояние не подаёт надежд. Но каким-то волшебным образом смогли выпросить меня домой. Меня накачивают таблетками, чтобы я дотянула хотя бы до дома.
Она не может уже на это смотреть.

И мы с ней вдвоём идём домой. Я радостно кружусь, пока действует. Она смотрит на меня с болью во взгляде. Таким образом, я, кружась, а она - скорбя, мы дошли до дома.
Она уложила меня спать и ушла. Разбитые кирпичные стены только будут помнить, что чувствовали её дни, недели, месяцы и годы.
Перед уходом она всё же успела решиться поинтересоваться. И только после этого она полноценно осознала, выскаблив из памяти моменты, что я ничего больше не ощущаю, лишь мой братик был мне единственным чувством.
Сидя напротив меня, довольно раскачивавшейся в мечтах, она спросила, надеясь, что я замечу и смогу ответить, что меня так радует, что это за единственная хорошая мысль, о чём я могу думать, когда сейчас предстаёт таким.

И тогда я начала, медленно доставая из себя, слово за словом, перечислять всё, что могла вымямлить расслабленным состоянием, из заставляющего меня каждый раз плакать видя Его.





Чистые глубокие глаза. Такой особенный, небесно сияющий взгляд. Печальные черты лица, будто из самого прекрасного сказочного сна, что только может присниться. Эти блестящие светлые волосы, меланхолично чуть достающие до плеч. Этот свет. Бесконечный свет, пронизывающий всё вокруг, от чего любое движение словно и есть самый идеал мира, настолько божественно-недосяг­аемый, что не может быть воображённым самым способным человеческим разумом. Яркое свечение существа. Совершенство всей жизни, что когда-либо возникала.



источник: ­BACKSPACE

Музыка Clan of Xymox - No human can drown


72 meters > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
...
пройди тесты:
Тогда всё было иначе(12)
"Одиночество не порок" (Часть...
Твоя внешность в мире аниме Наруто!
читай в дневниках:

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх